Осужденный по «делу Гаюна»: Общее количество сообщений насчитывало десятки тысяч

«Никогда раньше не видел так много военной техники»

Кириллу 31 год, он родом из Молодечно. Последние несколько лет парень работал на тамошнем водоканале, а параллельно набирал подработки в разных сферах — стройка, ремонт, автомобили и даже немного промышленный альпинизм.

В 2020‑м Кирилл попал под внимание силовиков из-за бело-красно-белого флага на его машине: обошлось без наказания, но пришлось поучаствовать в паре профилактических бесед. Однако, до начала войны он не чувствовал на себе большого давления.

Он вспоминает, как и почему прислал в бот проекта «Беларускі Гаюн» те самые снимки, из-за которых позже попал под уголовку:

«Помню, как ехал по трассе со стороны Минска в Молодечно и увидел очень много военной техники, никогда раньше так много не видел. Всякое бывало, тем более в Молодечно есть воинская часть, но чтобы в течение нескольких километров ехала техника — это что-то новое.

Меня это очень смутило, так я сделал фото и отправил в бот «Гаюна». Где-то через день, когда ехал в другую сторону, снова заметил много техники, также снял и отправил».

Кирилл объясняет, что силовики считают за один эпизод в уголовном деле все сообщения, отправленные в течение суток, и неважно, сколько их было. Парень переписывался с ботом «Гаюна» два дня, то есть в его деле два эпизода.

У него было 37 сообщений — снимки и ответы на уточняющие вопросы. В конце человек, который отвечал Кириллу в боте, напомнил, что нужно почистить телефон от следов переписки.

Кирилл говорит, что большой опасности в этом не почувствовал:

— Это не заняло у меня и пяти минут жизни — увидел, отправил и удалил у себя следы. Не было ощущения, что я сделал что-то плохое. Да и с течением времени терялось ощущение, что я вообще могу на что-то повлиять.

Больше он в чат-бот не писал и вообще забыл, что отправлял те снимки, тем более что не был подписан на «Гаюн».

«Меня после задержания сильно не дергали, только два раза ударили»

Когда в начале 2025‑го взломали бот «Гаюна», Кирилл читал об этом. Но у парня было ощущение, что если все данные удалены с телефона, то и опасности для него нет.

Правда, когда узнал о взломе, решил на всякий случай удалить один из своих телеграм-аккаунтов, но это ему ничем не помогло, так как у силовиков уже была вся информация.

6 мая 2025 года за ним пришли:

— Когда меня задерживали, первые минут десять я просто не понимал, что происходит. Схватили, повалили на землю, подняли, затащили в бус, потом подняли в квартиру, где меня ждала жена. Когда жена спросила у губоповцев, за что, кто-то из них спросил — мол, в «Гаюн» писал? И даже тогда я не мог вспомнить.

Меня после задержания сильно не дергали, только два раза ударили. Зная, как задерживали других людей, можно сказать, что меня приняли очень мягко».

Никаких следов бота в телефоне Кирилла не нашли. Отправили на экспертизу некоторые его комментарии с 2020 года, но эксперты не увидели в них ничего преступного. Парень думал, что на него ничего нет, но узнал: силовики имеют доступ к перепискам с той стороны, и все переписки с той стороны были сохранены.

Молодечненец вспоминает, как его чуть не выпустили.

— Вызывают меня на допрос в ИВС, а там близко находятся два кабинета. Меня заводят в кабинет справа, а в другом кабинете уже сидит на допросе какой-то человек со следователем. И вот мой следователь мне говорит — мол, вас выпускают под залог, 10 тысяч евро. Я еще подумал, как это мои близкие так быстро собрали такие деньги.

Он достает бумаги, я начинаю их подписывать, обрадовался. Заходит мой адвокат, все подтверждает, говорит, что жена меня уже ждет. И тут приходит следователь Тажун, который занимается этим делом, и показывает пальцем: мол, того, кто в соседнем кабинете, выпускаем, а вот этого — и показывает на меня — не выпускаем, — рассказывает собеседник.

Его следователь сам удивился: почему-то приказали выпустить человека, у которого было больше сообщений в бот, но его, Кирилла, оставили за решеткой.

За несколько месяцев до суда парень увидел изнутри жодинскую тюрьму и минское СИЗО №1 — в Жодино он оказался, так как его дело перенаправили из Минска в молодечненский Следственный комитет. Он рассказывает, что видел там много других обвиняемых по делу «Гаюна».

В материалах своей уголовного дела парень увидел интересный скриншот, где немного узнал о масштабах дела «Гаюна»:

— Там писали, что общее количество сообщений насчитывало десятки тысяч. Органы разделяли тех, кто писал, по количеству сообщений: условно, те, кто писал до 500, до 1000 сообщений и более 1000. Через это они определяли, кого задерживать.

«Просто все наплевали. Это и подтолкнуло выехать»

Кирилл летом 2025‑го был в одной камере с политзаключенным Максимом Шукановым — мозырским блогером, который также проходил по «делу Гаюна». В 2025‑м Шуканов был осужден на четыре года в колонии, с ним была арестована и его девушка Полина Зыль.

Шуканов оставил хорошее впечатление:

— У Максима с детства эпилепсия. Правильный, приятный парень, с ним можно было поговорить, свободно владел английским. Он до суда не знал, что с Полиной происходит.

Он уже четыре месяца был за решеткой по статье 342 за участие в протестах, но говорил, что может проходить и по статье 361-4. Те, кто был по статье 342, обычно быстро отстреливались — от задержания до суда проходило до трех месяцев, а тут Максим сидел уже четыре месяца. Поэтому у него было подозрение, что что-то не так.

Шуканов рассказывал сокамерникам, якобы его и Полину задержали возле одного из минских торговых центров — мол, подошли и вывезли на каком-то джипе. Показали ему с девушкой фото с протестов 2020-го. А через пару дней рассказал и о пытках:

— Говорит, что к нему приехали, куда-то отвели, начали избивать, допрашивать, спрашивали какие-то имена. Он им говорил, что ничего не знает — мол, что вы от меня хотите, у меня эпилепсия, я больной человек.

Кирилл вспоминает, что был свидетелем, как у Шуканова случился в камере сильный приступ эпилепсии. На воле у Максима приступы были не чаще чем раз в год, а за четыре месяца за решеткой таких приступов было два.

В октябре 2025 года Кирилл получил свой приговор — 4 года химии с направлением. Судили его по статье 361-4.

Парень сравнивает свой приговор с приговорами других гаюновцев. У него 37 сообщений, отправленных в бот, и два эпизода — но ведь многие другие гаюновцы получали домашнюю химию, то есть меньшее наказание, и за большее количество эпизодов:

— Минимальное наказание по второй части статьи 361‑4 — это тоже домашняя химия. То есть у меня только на один эпизод больше, чем у тех, кого судили по первой части, так как вторая часть — это про повторность действия.

Но были суды, где у людей было по 7‑8 эпизодов, или где была еще одна статья, например, оскорбление Лукашенко. И большинство таких людей отправляли на домашнюю химию. Мне же дали аж четыре года химии с направлением.

Исход суда был важен для Кирилла еще и из-за того, что у его жены сложный диагноз — рассеянный склероз.

— Это такая мерзкая болезнь, которая может усилиться просто из-за стресса. Еще до суда я писал судье письмо об этом, мы давали все документы, жена обращалась, чтобы дали приговор помягче и меня оставили дома, мы обращались по апелляции. Но ничего не повлияло, — рассказывает парень.

Дело было и в том, что жене Кирилла нужна ежедневная помощь в связи с ее болезнью. Чтобы поддерживать свое состояние, каждые полгода женщине нужно делать дорогие капельницы — одна капельница стоит около тысячи долларов. Если бы Кирилла отправили на химию с направлением, вряд ли он мог бы финансово поддержать жену в этом, так как много заработать на той химии невозможно.

Понимания, однако, они не нашли:

— Судья Верховного суда сказал — мол, покажите документы, что вашей жене нужна помощь. Мы дали документы о ее диагнозе, о том, что она инвалид третьей группы. Так понял, они хотели, чтобы на бумаге было точно написано, в чем конкретно нужна помощь, что я должен ходить с ней за руку.

В январе 2026‑го стало известно, что апелляцию на приговор не удовлетворили. Тогда Кирилл с женой решили написать Лукашенко просьбу о помиловании. Парень говорит, что по правилам такие прошения нужно подавать в местах заключения через администрацию учреждения, то есть это правило они не выполнили. Но они решили попробовать.

Жена Кирилла написала в дополнение к прошению письмо от себя — мол, сейчас же Год беларуской женщины! Тем более в исключительных случаях такие прошения действительно можно подавать не из мест заключения — у Романа Протасевича получилось же. Но паре пришел ответ, что как раз из-за того, откуда они подавали прошение, им его и не удовлетворят.

Кирилл поговорил со знакомой, которая несколько лет находится в эмиграции, и пришел к выводу — надо выезжать. Выехать получилось с помощью службы эвакуации «Байсола».

Он уточняет, что если бы ему даже дали домашнюю химию, он бы остался в стране и был дома возле больной жены:

— Просто все наплевали — первая инстанция, Верховный суд, ДИН [Департамент исполнения наказаний] МВД и Администрация Лукашенко. Это и подтолкнуло уехать.

Кирилл вспоминает, что когда он за решеткой понял обстоятельства взлома «Гаюна», был шокирован:

— Но я такой человек, что не слишком злился, просто что есть, то и есть. Нет смысла обсуждать, что могло бы быть, просто из этого всего всем нужно сделать большие выводы.

Очень надеюсь, что демократические силы, которые раньше собирали много данных от людей вроде того же «Плана «Перамога», сильно позаботятся о безопасности людей, которые им писали. Люди там находятся под большим риском, и не дай Бог, чтобы снова случился какой-то слив данных. И каждый для себя должен сделать выводы, тем более если он находится в Беларуси.