«Я приседала 12 раз с широко раздвинутыми ногами, голая»

В современной Беларуси статус свидетельницы по политически мотивированному уголовному делу все чаще превращается в ловушку. Женщину вызывают «просто поговорить», формально — как человека, который должен помочь следствию. На практике же ее могут задержать, провести обыск, изъять телефон и посадить в изолятор на 15 или 30 суток по сфальсифицированному административному протоколу.

Этот текст — о том, как работает эта схема и почему она особенно болезненно бьет по женщинам.

«Я ехала с ними и понимала, что я в абсолютно подчиненном положении»

Кристина (имя изменено в целях безопасности) вспоминает, как ее заставили лечь на пол и, не объясняя ничего по сути, только давили фразами вроде «вы понимаете, в какой вы серьезной ситуации». Ей оставалось только кивнуть. Так обращались с восемнадцатилетней «свидетельницей» по уголовному делу. Ее задержали на работе. В автозаке шестеро силовиков шутили, что она «красивая девушка» и можно было бы «познакомиться».

— Я ехала с ними и понимала, что я в абсолютно подчиненном положении. Я не могу ничего ответить. Они могут вообще что угодно сделать, и ничего им не будет, — вспоминает Кристина.

Формально девушка проходила по уголовному делу как свидетельница. Фактически же она провела 30 суток под административным арестом по двум сфальсифицированным протоколам.

К сожалению, эта история не исключение. Она попала в мой корпус интервью в рамках исследования о положении женщин в уголовном процессе Беларуси.

Я поговорила с женщинами, которых задерживали и допрашивали в качестве свидетельниц. Ни одна из них не имела статуса подозреваемой, но почти каждая описывает давление и системное унижение, в котором гендер играет ключевую роль. Ни одной из моих респонденток не предоставили адвоката на этапе административного ареста.

Все они проходили в процессуальном статусе свидетельниц по делам о «массовых беспорядках», о подписках и чатах, позже объявленных «экстремистскими», о репостах и фотографиях с протестов, об участии в образовательных и гражданских инициативах, которые внезапно признавались «противоправными».

Важно пояснить терминологию. В уголовном процессе свидетель — это лицо, которое вызывается следствием, чтобы оно дало показания об известных ему фактах, и формально к нему не применяется тот набор гарантий, который обязателен для подозреваемого/обвиняемого (право на защитника с момента задержания по уголовному делу, уведомление близких, процессуальные сроки и т. п.).

В историях из этого текста женщины действительно проходят именно как свидетельницы: им не предъявляют обвинение и не оформляют задержание, а допрашивают в качестве свидетельниц по уголовным делам. Но одновременно силовики используют административные задержания и аресты (часто по сфальсифицированным протоколам) как «первый этап» изоляции: чтобы забрать человека с улицы/работы/дома, лишить связи и доступа к адвокату, выиграть время для обыска и просмотра техники, а уже потом допрашивать по уголовному делу.

Поэтому в тексте слово «свидетельница» описывает процессуальный статус героинь на бумаге, а формулировка «подозреваемая без прав» — реальный опыт изоляции и давления.

Ключевая проблема, которую вскрывают истории наших героинь, — подмена понятия «свидетель». В нормальной правовой системе свидетель — это защищенная фигура. В беларусской реальности свидетельница нередко оказывается самой бесправной участницей процесса: без адвоката в первые часы, без права на звонок, без возможности зафиксировать нарушения.

Одна из собеседниц говорит об этом так: на бумаге ты свидетельница, а по факту — подозреваемая без прав. И именно это ощущение бесправия запоминается сильнее всего, потому что у системы развязаны руки, а у тебя нет ни связи, ни защиты, ни ясности, что будет дальше.

Почему я делаю акцент именно на женщинах? Потому что поверх правовой серой зоны ложится еще один, не менее разрушительный слой — гендерный. Женщину унижают не только как политическую. Ее пытаются поставить на место как женщину через разговоры о теле и сексуальности, оценку ее домашнего быта и правильной женственности, через демонстративное игнорирование гигиенических потребностей.

Как свидетельниц превращают в задержанных

В современной беларуской системе свидетель по политически мотивированному делу нередко оказывается самым бесправным участником процесса, ведь формально он не нуждается в защите, а значит, силовики получают возможность отрезать человека от адвоката и связи с близкими в самые первые и уязвимые часы.

Это выглядит как отработанная схема. Сначала — силовое задержание, которое переживается как похищение. Женщину хватают, быстро сажают в машину и увозят, не объясняя, что происходит. Пока свидетельница сидит без связи, следствие спокойно просматривает изъятые телефоны, переписки и фотографии.

Статус свидетеля здесь работает как ширма. Он делает задержание менее видимым и позволяет обходиться без внятного обоснования.

Женщину задерживают (часто жестко, с участием ОМОНа или ГУБОПиКа), проводят обыск и передают в руки сотрудников РУВД. Там уже «на коленке» оформляют административный протокол за мелкое хулиганство или неповиновение.

— Мне сказали, что я курила, ругалась и что-то там пихалась, мешала выводить меня из машины. Это смешно, потому что в какой момент моего вывода из машины в здание, в непонятном положении, где мне никуда нельзя смотреть, я могла покурить? Административное дело было сфальсифицировано полностью, — вспоминает Марина.

Пока свидетельница отбывает 15 или 30 суток в ИВС или ЦИП, следователи получают полный доступ к технике, перепискам и фотографиям.

Марина рассказывает, что до последнего не знала, будет ли у нее «уголовка». Это состояние неопределенности — отдельная часть давления. Человека держат в подвешенном состоянии, не давая информации.

Как плохая хозяйка связана с протестами

Истории женщин-свидетельниц показывают, что система активно давит на гендерные стереотипы. Тебя оценивают, комментируют, ставят на место — не как участницу процесса, а как женщину. Обыск регулярно выходит за рамки уголовного дела и превращается в разговор о «моральном облике».

Обыск в доме женщины превращается в процедуру унижения и вторжения в самое интимное пространство. В «политических» делах обыск часто выходит за рамки поиска улик и становится инструментом психологического давления, где объектом нападок оказывается не позиция женщины, а ее быт, внешность и качество как хозяйки.

Одна из героинь вспоминает момент начала обыска с крика лечь на пол.

— Я легла. Потом они посмотрели на меня в моей пижаме с сердечками, посмотрели на мою семейную квартиру, на мою просьбу «не трогайте кошку», и поняли, что я вряд ли что-то с ними сделаю. Потом они разрешили встать. Трое или четверо мужчин остались. Для меня любое количество незнакомых мужчин — это некомфортно. Это воспринимается как опасность, особенно когда у них есть оружие и анонимность, — делится героиня.

Во время следственных действий сотрудники позволяют себе комментарии, которые сложно представить в адрес мужчины-свидетеля. Личное пространство женщины становится объектом насмешек, а любые отклонения от патриархальных норм — поводом для агрессии или издевок. Так, «политический» обыск может внезапно превратиться в «лекцию по домоводству».

— Когда к нам пришли, у нас был бардак. Им постоянно нужно было комментировать, как у нас плохо, как все некрасиво, где нужно унитаз помыть. И это было в основном адресовано мне. Это было настолько нелепо, что они вдруг начали мусолить этот нарратив «я хозяйка, я должна». Они сильно на это давили: какой ужасный бардак, какая я плохая хозяйка, как это связано с тем, что было в 2020 году. Я себя плохо веду, потому что я плохая хозяйка, — вспоминает еще одна респондентка.

Другая собеседница подтверждает, что даже бытовые детали вроде неубранной постели использовались, чтобы подчеркнуть «несостоятельность».

— Ругали, что постель не застелена, беспорядок, потому что на работу проспала в тот день. Это просто неуместно. Ну и говорили, что вот не научилась кровать за собой застилать, значит, потеряна для общества.

Особо изощренной формой давления становится обсуждение личной жизни и интимных деталей, которые силовики привязывают к факту задержания. Для них статус женщины как «жены» или «невесты» становится еще одной точкой удара.

— Обыск прошел достаточно формально, они сразу нашли ноутбук, но задержали свое внимание на прикроватных тумбочках, я не знаю почему. Подробно там все осмотрели. Многие смеялись надо мной, что накануне у меня была свадьба и как прошла моя первая брачная ночь, и хвалили себя, и говорили, что мы такие молодцы, что дали тебе отгулять свадьбу, — с неприязнью рассказывает героиня.

«Недалекие девочки», которых нужно проучить

В кабинетах следователей статус свидетеля окончательно стирается: женщин допрашивают часами, часто без воды и еды, используя уязвимость для получения нужных показаний на других людей. Часто допрос превращается в театр, где сотрудники разыгрывают отработанные сценарии, чтобы дезориентировать и заставить оговорить близких.

Особой мишенью для насмешек становится идентичность женщины и ее убеждения. Использование феминитивов или упоминание феминизма вызывает у сотрудников либо агрессию, либо комментарии, которые не имеют отношения к делу.

— Я постоянно употребляла феминитивы. И в какой-то момент этот товарищ прицепился, что вот, я филолог по образованию, я уже не могу это слушать, зачем так коверкать язык. <…> И это дошло до такого абсурда, что через какое-то время <…> он выдал: «А тебя не смущает то, что это стол, а не столка?» Я даже не нашлась, что ответить. <…> И все мои феминитивы <…> они все записывались как, например, «женщина-юрист». Я уже, честно, была просто не готова после пяти часов говорить: «Я говорила не так, давайте перепишем», — делится героиня.

Если свидетельница обладает экспертизой (например, в теме домашнего насилия), следователи могут использовать это для личных нападок и отрицания социальных проблем.

— Когда он узнал, что у меня есть опыт работы с пострадавшими от домашнего насилия, он начал мне говорить, что в Беларуси нет домашнего насилия, что все хорошо, все хорошо живут, а вот только такие, как я, говорят о том, что у женщины есть какие-то проблемы. У меня не было сил с ним спорить, но я попыталась ему объяснить на основе своего опыта. <…> Но этот разговор абсолютно не относился к делу, — рассказывает героиня.

Завершается такой «правовой» процесс часто одинаково — попыткой внушить женщине, что она ошиблась не как гражданка, а как «недалекая девочка», которую нужно проучить:

— Он говорил, что бесплатный сыр только в мышеловке. Мы такие недалекие, повелись на это, больше не надо. Вы отсидели. Для вас это был урок. Вы это вынесли. <…> Это было такое снисходительное отношение немножко. Вот мы вас чуть-чуть проучили. Молодые, недалекие девчонки, которые пошли за европейским кукловодом. У нас нет ума понимать, что это все делает агентура.

«В помещении была видеокамера, мне нужно было раздеться полностью»

Самым тяжелым испытанием становится физическое и психологическое нарушение личных границ, которое система осуществляет через тело. Формальные слова — «досмотр», «санитарная обработка» — звучат почти нейтрально. Но смысл этих процедур в том, чтобы продемонстрировать власть.

Центральный элемент этого давления — так называемый голый досмотр. Одна из героинь описывает, как стандартная процедура превращается в издевательство:

— Было отдельное помещение, дверь в которое не закрывалась, в помещении была видеокамера, мне нужно было раздеться полностью. И присесть три раза, но так как я политическая, <…> мне нужно было приседать не три раза, а столько, пока она [надзирательница] не скажет мне остановиться.

Я приседала где-то 12 раз с широко раздвинутыми ногами, голая. После этого унижения я чувствовала себя просто еще хуже. Я понимала, что даже несмотря на то, что я была в этом помещении с женщиной, она не может обеспечить мою безопасность и что она, если бы даже что-то происходило плохое в отношении меня, с удовольствием участвовала бы, — с брезгливостью вспоминает респондентка.

Женщин лишают возможности посещать душ неделями, вынуждая мыться в раковинах прямо в камерах под прицелом видеонаблюдения.

Героиня интервью рассказывает, что за месяц ее не водили в душ ни разу:

— Приходилось мыться в раковинах. Это была двухместная камера, но нас там было от 10 до 18 человек в разный период времени. Лекарства, которые нам передавали, нам не всегда выдавали, чаще всего — нет. Плюс ночные побудки в два и в четыре часа ночи, они делали разбитый сон.

— Нас выводили из камеры один раз за сутки в коридор для осмотра, во время которого они выбрасывали все прокладки, гигиенические предметы, включая зубные щетки, на пол. Они при этом еще хихикали всегда. И обсуждали <…>. Я помню, что был некий смех над размерами ночных прокладок <…>. Нас обзывали проститутками, малолетками <…>.

Наши личные вещи разбрасывали, трусы, прокладки, разбрасывали по полу и топтались по ним. Могли даже открыть индивидуальную упаковку прокладок и бросить, хотя понятно, что это заводская упаковка, — вспоминает другая девушка.

Свидетельница, которую заставили приседать голой перед камерой или мыться в раковине под взглядом охранника, должна усвоить главный урок системы: тело больше не принадлежит ей. И даже после освобождения это часто остается с женщинами как тревога, страх и тяжелые последствия.

Как они выживали

Когда у системы заканчиваются «юридические» инструменты, включается другой рычаг — семья. Важно, что в отношении женщин этот механизм почти всегда запускается через патриархальные роли. Система «наказывает» женщину не только как гражданку, но и как «неправильную» дочь, жену, будущую мать.

Одна из свидетельниц рассказывает, как угрозы начались еще до формальных процедур. Сначала была попытка прицепить мужа, затем — удар по матери.

— Они мне угрожали, что найдут моего мужа, что его тоже задержат. А после того как я уехала, вызывали мою маму на беседу. Они говорили ей, что она плохо меня воспитала, что «следите за остальными детьми, у вас многодетная семья, следите, чтобы остальные дети не стали такими». Она была очень расстроена, она с какой-то стороны даже поверила, что она плохая мать, что вот так случилось.

В беларуской репрессивной системе женщина должна не просто испугаться сама. Она должна почувствовать себя причиной чужой боли и чужого унижения. Тогда страх становится глубже, потому что склеен с чувством вины.

Такое двойное давление и как на «преступницу», и как на «плохую дочь/мать/жену» создает огромную психологическую нагрузку. Женщина-свидетельница оказывается в центре круга, где система бьет не только по ней, но и по всей ее семейной структуре.

В интервью женщины описывают одно и то же: чтобы выжить и не усугубить ситуацию, приходится подстраиваться под ожидания системы.

Первая стратегия — стать «безопасной» для взгляда силовика. Казаться глупее, тише и мягче. Так меньше риск получить дополнительную жестокость.

Вторая — держать эмоции на замке и экономить слова. В ситуации, где любое слово может быть использовано против тебя, молчание кажется более безопасным.

Третья — женская солидарность в быту. Там, где нет душа, где теснота и камеры наблюдения, женщины все равно находят способы поддержать друг друга: поделиться едой, помочь умыться, принести лекарства.

Но самая горькая стратегия — принять, что иногда некомфортный для тебя образ может спасти. Это и есть главный парадокс этой статьи — система заставляет женщин выживать не как гражданок, а как «удобных» женщин.

Отдельно женщины описывают тактику, которая звучит как инструкция по самосохранению — и при этом сама по себе является частью ловушки:

— Мне не хотелось каких-то проблем. <…> Я максимально <…> отказалась от эмоций. <…> Я пыталась, скорее, наоборот, вызвать у них какую-нибудь жалость ко мне… я старалась по максимуму использовать эти стереотипы, чтобы они считали меня глупой, никчемной и, ну, неважной, — признается героиня. — Во-вторых, я была бы им тогда не так интересна, потому что, если бы они видели, что я неглупая, что я какая-то там сильная, независимая и все такое, они бы, наверное, относились ко мне более жестоко.

Это и есть ловушка. Система не просто унижает женщину. Она еще и подталкивает женщину к самоуменьшению как к единственной понятной стратегии выжить.